Тимоти Лири

Материал из энциклопедии Чапараль
Перейти к: навигация, поиск

Тимоти Лири (англ. Timothy Leary)

Встреча Кастанеды с Тимоти Лири

При всем своем отношении к трезвой истине и академической объективности, Карлос был все же очарован мистиками. Оглядываясь назад, можно сказать, что ни Пухарич, ни Раин не были провидцами, как он когда-то думал, зато Хаксли заслу-живает этого звания. Был еще некто, кто завладел его вниманием. Когда он сидел у меня на кушетке, терпеливо слушая мой рассказ о Невилле и сочувственно улыба-ясь, в этот самый момент другой философ-маг появился на сцене. Поначалу каза-лось, что у него есть все рекомендации, положение в академии и некоторая свое-образная отреченность, и Карлос начал читать все, что мог найти о докторе Тимоти Лири.

Еще до того, как в 1963 году Лири выгнали из Гарварда, Карлос обратил особое внимание на эксперименты странного доктора с псилоцибином, которые стали ре-зультатом первого опыта Лири с психотропными растениями, когда он ел Psilocybe mexicana в 1960 году в Куэрнаваке, в Мексике. Лири и его гарвардский коллега Ричард Алперт основали в Ньютоновском Центре близ Бостона Международную Фе-дерацию Внутренней Свободы, вся деятельность которой была направлена на «многосемейную трансцендентальную жизнь». Идея была взята из утопического романа Хаксли «Остров», в котором жители утопического острова Пала едят галлю-ци-ногенные грибы, практикуют тантрический буддизм, гипноз, евгенику, безбо-лезненные роды и совместное воспитание детей во многих семьях. К осени I960 года образовалась информационная сеть ученых и исследователей, принимавших психоделики. Лири разделил их на три основные группы: независимые философы, такие, как Хаксли и Уоссон, которые понимали важное теологическое значение хи-мического откровения; врачи, обладавшие видением психоде-лического возрожде-ния; и менее благоразумные богоискатели, которые, как и сам Лири, собирались «зажечь» мир.

Сначала от Лири и Алперта требовали безупречности в этом деле. Гарвардские чиновники хотели, чтобы исследования психоделиков проводились в рамках огово-ренных условий и лабораторной респектабельности. Но Лири этого было недоста-точно. Свободные эксперименты с ЛСД и последующая их огласка вынудили пре-зидента Гарвардского университета Натана Пьюзи впервые за время с середины XIX века воспользоваться правом исключить члена факультета за «серьезный про-ступок и пренебрежение своими обязанностями». К тому времени, когда Лири и Алперта изгнали, они уже выдали 3500 доз псилоцибина 400 испытуемым, в ос-новном аспирантам психиатрического, теологического, медицинского факультетов и факультета изобразительного искусства. Связанные по рукам и ногам правитель-ственными ограничениями и изгнанные из академического общества, просветлен-ные поселились в небольшом отеле в успокоительной мексиканской рыбацкой де-ревушке Сихуантанехо, где Международная Федерация Внутренней Свободы орга-низовала учебный центр. Но за этим странным использующим психотропные сред-ства анклавом следило недоверчивое око мексиканских властей, и 13 июня 1963 года правительство дало 20 американцам из команды Лири 5 дней на то, чтобы по-кинуть страну.

Осажденные Лири и Алперт с двумя сыновьями Лири и другими парами верну-лись в родные пенаты и поселились в уединенном и обширном поместье в 300 ак-ров в Милбруке (штат Нью-Йорк, к северо-востоку от Покипси). Теперь группа называлась «Касталия» в честь колонии интеллектуалов из романа Гессе «Игра в бисер». Они сидели на корточках на милой Матери-Земле, практикуя чрезвычайно серьезное расширение сознания. С осени 1964 года они начали ежеквартально из-давать «Психоделическое обозрение» и осуществлять множество проектов с целью поднятия своего престижа — например, занялись приведением в порядок лужаек и засадили три акра кукурузой и другими культурами. Все это было весьма полезно, очень разумно и научно, и этот покров возвышенности и серьезности распростра-нился на все их дело.

Лири прекрасно понимал то, что всегда знали мессии, — недостаточно видеть свет, необходимо обеспечить спрос на идею. И он делал это. Он лелеял новую ари-стократию ЛСД, он фанатично обращал в свою веру и ездил на Западное побере-жье и в Нью-Йорк к своим друзьям. Именно там, в Ист-Виллидж, в самом центре самой хипповой общины на свете, Карлос Кастанеда столкнулся с великим Тимом Лири. Карлос, приехавший в город навестить своих друзей, к тому времени имел уже значительный интерес к Лири. Его гарвардские эксперименты, его изгнание и стремительный отъезд в Мексику, а также последующее возвращение в Милбрук стали темой горячих обсуждений в УКЛА. Не было дня, чтобы в Хейнз-Холле не го-ворили о нем.

Карлос, когда приходил ко мне на квартиру поиграть с К. Дж., говорил о Лири, его психоделиках и о выходе его экспериментов за границы лаборатории. Выход такого дела из стен лаборатории в частные владения, или в пустыню, или куда бы то ни было еще, не важно куда, Карлос считал очень значительным. Освобождение из мрачной скорлупы стен. Старые пердуны только фыркали на эту идею.

Но дело было в том, что эксперименты Лири не вполне отвечали требованиям научной обоснованности. Но, по крайней мере в представлении Карлоса, они вполне отвечали всем критериям, и поэтому он уделял Лири особое внимание. Ли-ри собирался на Восточное побережье в поисках самого важного в психоделии — визионера, время которого пришло; Карлос продолжал внимательно следить за перемещением с Запада. Он читал о нем в журналах «Тайм», «Ньюсуик» и «Лайф», в специализированных журналах и изданиях и говорил о нем с друзьями. Карлос много размышлял о Лири даже тогда, когда занимался своими собственными пси-ходелическими исследованиями с индейцами. И потому встреча с реальным Лири в Ист-Виллидж для него стала подлинным сюрпризом.

Карлос заранее составил себе представление о том, что они с Лири каким-то об-разом находились на одной длине волны — оба были учеными, исследовавшими социальное неизвестное. Но он заблуждался.

Во-первых, Лири и Алперт блистали на этой вечеринке, а Карлос был никто. Эго здесь правило бал, а не наука, и все вертелись вокруг Лири, который, ссутулив-шись, сидел в персиковом кресле с подголовником и демонстрировал свою знаме-нитую ухмылку. Они говорили о грибах и кислоте (То есть об ЛСД), поэтому, когда Карлос вставил что-то о своих опытах с индейцами, никто не обратил особого вни-мания. Это было так, как будто его слова нарушили ход вещей. Здесь собрались не для того, чтобы говорить о различиях в познании; Лири проповедовал кислотную революцию. Он болтал что-то об «эликсире жизни» и о «глотке бессмертного от-кровения». Хипповые молодые ученые в линялых джинсах кивали головами, пока Лири трещал суставами в своем кресле, красноречиво распространяясь о сознании, излагая свое спасительное видение мистического тантрического крестового похода. Он говорил о тантриках, демонах, суфиях, гностиках, герметиках, садху...

Лири был здорово под кайфом. Карлос качал головой и смотрел с отвращением. Тот, должно быть, заметил это, потому что выпрямился в своем кресле и хмуро по-смотрел из-под полуприкрытых век, внимательно разглядывая блестящий орлоно-вый костюм Карлоса, застегнутый на среднюю пуговицу, рубашку пастельного от-тенка от Дона Лопера, узкий черный галстук с узлом размером с виноградину.

«Кто вы по астрологическому знаку?» — спросил он. Карлос промямлил, что он Козерог. Тим Лири кивнул и пренебрежительно усмехнулся. «Помешан на структу-ре», — сказал он и повернулся к Алперту. Хихикая, он стал дразнить его, называя еврейским гомосексуалистом. Тот ничего не сказал в ответ, но просто сидел в углу, медитируя в длинной мантии с весьма серьезным и величественным выражением лица. Время от времени Алперт запускал руку в просторный, как у кенгуру, карман своего одеяния и доставал оттуда бананы и яблоки, которыми всех угощал. И он даже не улыбался.

Вся эта сцена была лишь грубой пародией. Светила и прихлебатели на самом деле просто толклись в центре комнаты, и у всех у них была краснота вокруг глаз, которая всегда появляется на последних стадиях унылого оцепенения под воздей-ствием амфетаминов. Великий Лири «индульгировал», выдавая какие-то бессвяз-ные откровения, а Алперт раздавал бананы в углу. Повсюду толклись люди. Все это было слишком уныло. Карлос Кастанеда, единственный в блестящем орлоновом костюме, решил, что пора уходить.

См. также